Больше мифов, больше ада

Редакция The Moscow Times предложила разбирать параноидальное вранье Вячеслава Никонова. Это тот же вид интеллектуального упражнения, что и анализ "Мифа двадцатого века" Альфреда Розенберга, только с русским, а не немецким инвентарем. У Розенберга место рационального, материалистического объяснения истории занимает "миф крови": не институты, не экономика, не политические решения, а метафизическая раса как единственный подлинный двигатель цивилизаций. Метод Никонова структурно идентичен – место экономики, институтов и решений конкретных людей занимает миф о вечном заговоре против России – не биологическая мифология, а конспирологическая, но выполняющая точно ту же функцию. В обоих случаях история перестает быть предметом объяснения и становится инструментом легитимации – доказательством того, что нынешний порядок есть закономерный итог метафизической борьбы, а не результат обозримых, оспариваемых решений.

Миф о заговоре

Презентация книги "История Российская. Взлет и крушение. 1894-1917 годы" на Московской книжной ярмарке дает этому методу пример из учебника. Никонов рисует колосса: четвертая экономика мира, демографический взрыв, культура Серебряного века, армия на пороге победы. И эта конструкция рушится от дуновения ветра – стоило нескольким ткачихам выйти на улицу. Если империя действительно стояла на пороге триумфа, почему Россия слиняла за три дня? У Никонова, как и у Розенберга, ответ находится не в институциональном анализе, а в мифе: заговор интеллигенции, олигархата, германского Генштаба.

Это объяснение его устраивает, только пока из него вычищена собственная логика институтов монархии. К 1917 году Николай II сам изолировал себя от дееспособного управленческого контура: приняв личное командование в Могилеве в 1915-м, он оставил тыл и кадровые решения на откуп Александре Федоровне и ее мистическому кругу – отсюда и "министерская чехарда" 1916 года. Когда в ночь на 2 марта Алексеев разослал командующим фронтами телеграмму с вопросом об отречении, ответ был почти единогласным – против высказались лишь трое из генералов действующей армии. Это не заговор дотянулся до трона: это армейская верхушка попыталась спасти фронт от верховного главнокомандующего, чья ставка стала заложницей собственной династической изоляции. Спасение государства в понимании генералов требовало удаления императора, а не наоборот.

Миф изобилия

То же самое происходит с мифом об "изобилии". Петроградский хлебный кризис зимы 1916-1917 годов был в первую очередь инфраструктурным: железная дорога, перегруженная военными перевозками, при нехватке паровозов и угля, физически не справлялась с доставкой хлеба. Никонов заменяет эту причинно-следственную цепь образом ветра, гоняющего по улицам шелуху лузганных семечек, – картинкой, которая выдает симптом коллапса за его причину. В создании мифа нам поможет образ Никиты Михалкова, который доказывал на всех углах, что Россию никому понять, потому что она вся описывается привычкой лузгать семечки, желательно на завалинке. Именно так живет страна, "где могут одновременно обокрасть человека и отдать ему последнюю рубаху".

Миф центральной власти

Есть и структурное противоречие, которое конструкция вынуждена держать в подвешенном состоянии. Ленин и Сталин реабилитируются здесь не за идеологию, а как "государственники", собравшие то, что "пролузгали" слабые предшественники. Но нужны они мифу не просто как "железная рука" – они единственная сила, легитимизирующая преемственность советской сверхдержавы в ее территориальных и геополитических границах. Империя Романовых, потерявшая к 1917 году Польшу и часть Прибалтики, в этой оптике – неудачный черновик, который большевики "исправили" террором и Гражданской войной, и достроили индустриализацией. Оплакивать крах этого черновика можно сколько угодно, но легитимность нынешней государственности идет именно от тех, кто его разрушил и пересобрал заново, – отсюда и необходимость двоемыслия: главным героем "тысячелетней российской государственности" объявляется человек, чей проект был прямо противоположным.

Миф языка

Но самый весомый миф касается не прошлого, а будущего, и здесь параллель с Розенбергом становится не просто методологической, а буквальной. Украинский язык, по версии Никонова, – изобретение австро-венгерского Генштаба, инструмент плана "апельсиновых корок" по дроблению России. Неведомо автору, что научное общество имени Шевченко существовало с 1873 года, Грушевский вел научную работу с 1894-го, а первым литературным произведением на украинском языке считается "Энеида" Котляревского – вышла в 1798 году, за 116 лет до Первой мировой. Сама империя запретила украиноязычные издания указом 1876 года – то есть боролась с языком, которого, по Никонову, тогда еще не было. Это не курьез. Это тот же тезис, что в июле 2021 года изложил Путин в статье "Об историческом единстве русских и украинцев", назвав Украину "анти-Россией", искусственным проектом внешних сил, – статье, которую исследователи прямо называют псевдоисторическим обоснованием вторжения 2022 года. Функция мифа здесь предельно практична: если нация и язык выдуманы в штабе врага, с ними невозможно договариваться – можно только "исправлять" силой. Ровно так же миф крови у Розенберга не оставлял "низшим расам" права на переговоры – только на подчинение или уничтожение. Разное содержание, одна и та же операция: миф как замена дипломатии предопределенностью.

Разница между мифом и ошибкой в том, что миф не подлежит исправлению фактом – только замене следующим мифом. И Розенберг, и Никонов, в конечном счете, не пишут историю – они предъявляют счет настоящему, выданный за наблюдение над прошлым. И это – вепонизация истории, неловко объясняющая почему текут реки крови в Украине.

Пока этот счет не оспорен, каждое новое крушение будет объясняться тем же способом, что и предыдущее, – а значит, окажется не последним.

Аарон Леа, Борух Таскин