Евгения Альбац: — Самое сильное впечатление?
Гарри Каспаров: — Самое главное: стало понятно, что власть, в отличие от того, что было даже на марше 14 апреля, сегодня решила отказаться от внешних формальностей. Когда меня привезли в Басманное УВД, милиционеры стали составлять рапорт — о нарушении правил проведения демонстраций. Писали от руки. А потом вдруг появился совершенно другой — напечатанный, где уже фигурировала статья 19.3 (неповиновение требованиям сотрудников милиции). Самое смешное, что так в деле два разных рапорта и оставили. Когда меня привезли, я спросил: "Где мой адвокат?" Майор отвечает: "Что я могу сделать? Мы люди маленькие". Потом говорит: "Ну что, будете давать показания?" Я говорю: "Не буду без адвоката". Потом был цирк с понятыми: приходит лейтенант Полякова, приводит двух понятых. Я говорю: "А вы откуда здесь взялись?" — "Мы с улицы". А в Басманное УВД даже адвокатов — не то что "с улицы" не пускали, ОМОН кольцом стоял. Видимо, это были убоповцы или эфэсбэшники. Меня в тот же вечер осудили — это отдельная история, я расскажу, а Саше Аверину (пресс-секретарь запрещенной НБП. — The New Times) вообще вручили повестку явиться в суд в понедельник, то есть он был свободным человеком. Однако его прямо из здания Мещанского суда забрали и увезли в камеру Басманного УВД, где и держали до понедельника.
Еще из сильных впечатлений — спрашиваю одного старшего офицера в УВД: "А чего у вас там эти самые бегают в штатском?" "О, — говорит, — слизняки замучили!.." То есть у милиционеров ненависть к чекистам просто жуткая, потому что там зарплаты другие и вообще жизнь другая. А этих заставляют копаться в дерьме за крохи.
Евгения Альбац: — Автографы не брали?
Гарри Каспаров: — Брали. И фотографировались.
Евгения Альбац: — Страшно было?
— Когда выводить (из отделения) стали через черный ход: света нет, крутая лестница вниз и ОМОН сзади в спину толкает — ну вот там мне стало страшно в первые секунды… Руководил какой-то подполковник, он не представился, глаза у него… холодные глаза убийцы, волчьи глаза. И они меня, значит, допихали вниз. Говорят: "Садитесь в автобус". Я: "Куда? Без адвоката не поеду. Я же не знаю, куда вы меня везете". Короче, запихали в автобус. Автобус забит омоновцами. Привозят нас в суд, я снова про адвоката: "Без адвоката я не буду говорить". Подполковник: "Как миленький все скажешь". Стоим, ждем. Я: "Вы, может, представитесь?" Он: "Зачем я тебе буду представляться?" Я говорю: "Все-таки положено". "Ну, — говорит, — я Иван Иванович Иванов". Потом суд. Судья молоденькая, Сазонова, была в таком ужасе. Особенно когда она увидела эти два разных омоновских рапорта… Тут время уже было пять минут одиннадцатого, судья говорит: "Позднее время, перерыв до понедельника". И убежала писать определение. Через пять минут, как наскипидаренная, возвращается: "Так, все, значит, малый объем дела, рассмотрим сегодня". Мой адвокат: "Так вы меняете определение?" Судья: "Пять суток". Вывели, сунули в автозак. Привезли на Петровку, два часа не довозили документы. Полный бардак.
Евгения Альбац: — А почему на Петровку, ведь ИВС на Гиляровского?
Гарри Каспаров: — Почему — не знаю. На Петровке четыре этажа камер — на трех сидят уголовники. А на одном, как они сами шутят, снимают камеры для административно задержанных. Пока ждали документы — опять же разговаривали. Один из милиционеров говорит: "Ну когда же они в Кремле наконец друг друга перестреляют?" И у меня такое ощущение было, что он готов помочь в этом. Это был постоянный рефрен этих дней: дескать, ты прости, у нас такая работа. Приказ есть — выполняют, как только есть возможность не выполнять — стараются жизнь тебе не портить… Камера моя была 322-я…
Евгения Альбац: — Писали, что трехместная, так?
Гарри Каспаров: — Да, метров 12, я потом померил — три на четыре. Стоят три кровати, привинченных к полу, они занимают больше половины камеры, с одной стороны стоит стол, к нему привинчена скамейка, наверху три маленьких шкафчика и вешалка. За отгородкой — умывальник и параша. Для хождения — ну, реально два шага можно сделать. Дали белье, матрас принесли, подушку дали, полотенце одно дали. Вот мыла и туалетной бумаги не было. Утром в 6 утра свет включают и в соседних камерах радио — "Радио России". Где-то в 7.30 дверь открывается, заходит старшина, начальник смены: "Жалобы есть?" Я говорю, что адвоката хочу. Он говорит: "Ну, адвокат — это не мое дело, а какие еще жалобы?" В 9 утра завтрак. Я решил, что есть там ничего не буду — понятно почему. Единственное, что я взял, — черный хлеб. Сижу и думаю, сколько продержусь: у меня осталась одна бутылка воды, плитка шоколада и три куска пирога, которые мама мне еще в УВД успела передать. Самое неприятное было в первый день, с 9 утра до 6 вечера. Потому что я понял, что адвоката не пустят, контакта с внешним миром не будет… В 11 пришли, говорят: "Идем на прогулку".
Евгения Альбац: — А что в камере делали?
Гарри Каспаров: — Сначала ни книг, ничего не было. Но я у них выпросил ручку — заявление в суд надо было написать, принесли бумагу, ручку и потом оставили: я начал играть в слова. За день написались три слова: "клаустрофобия", "субординация" и "политзаключенный". Составил 150 слов. Самое интересное, что слова какие-то странные лезут. Например, на "субординацию" там слова такие полезли — "суицид". Они как бы сами лезут, я смотрю в ужасе… И еще, кстати, важный психологический момент: страшно, когда часов нет. То есть ты времени не знаешь. Для человека, который, как я, привык все время на часы смотреть, это просто жутко. Не понимаешь, что происходит. Проснулся — ночь. То ли 2 ночи, то ли 4, то ли 5 утра — неизвестно.
Евгения Альбац: — Окна в камере нет?
Гарри Каспаров: — Окно есть, но много ли в окне увидишь? Темно! В 10 свет выключили, в 6 включили. Вот с 10 до 6 ты не понимаешь, где находишься, в принципе.
На второй день, в 9 утра, открывается дверь. Я сижу в спортивных брюках, мама мне прислала, заходит одетый с иголочки майор. Причем я понимаю, что не простой майор. Это начальник управления ГУВД Захаров. "Жалобы есть?" Я говорю: "Жалоб, в общем, нет, хочу адвоката". — "Что вы еще хотите?" Я быстро соображаю — опыт уже появился, — что надо попросить сразу: "Вторую прогулку". Он говорит: "Вторую прогулку обеспечить". И про адвоката: "Не волнуйтесь, вы с ним на процессе увидитесь". Дальше приходит подполковник, товарищ Сухов: "Надо процедуру пройти формальную, пальцы прокатать". У меня один палец был обожжен кипятком — думаю, я там единственный оказался, кто в итоге из-за ожога прокатал только девять пальцев. Повезли меня в суд (на разбирательство по апелляции): "жигуленок" времен Леонида Ильича еще был. Самое смешное, что этот "жигуленок" закипел — взял и закипел прямо посреди Петровского бульвара, меня пришлось на машину сопровождения пересаживать. А когда мы выходили (с Петровки), там "нашисты" собрались — один с огромным мешком с надписью "Сухари Каспарову"… Товарищ Сухов и говорит: "Сейчас мы с этой шпаной разберемся". "Нашист" вышел — и по инерции: "Гарри Кимович, мы вам…" Менты на него посмотрели… и он сам убежал в машину.
Евгения Альбац: — Судя по всему, в изоляторе к вам неплохо относились?
Гарри Каспаров: — Младший состав — просто хорошо. Был один потрясающий момент. Меня к фельдшеру повели — помазать ожог на пальце. Тут приходит какая-то женщина — а там где-то рядом столовая у них — и спрашивает: "А кофе вы хотите?" Старшина, который меня осматривал, изумился: "А нам, — говорит, — никогда не предлагали". Я: "Конечно, хочу, конечно". Она возвращается, приносит кофе на подносе, с печеньем, суфле. Еще был один… неважно какого звания, младшего, он со мной все о политике да о жизни говорил. Спрашивает меня: "Ну так что, царем будешь?" — "Как, зачем?" — "Нет, ну а что? Если бунтуешь, значит, в цари хочешь". Я им так регулярно несанкционированный митинг устраивал.
Евгения Альбац: — И как?
Гарри Каспаров: — Вот так: раз бунтуешь, значит, в цари хочешь. А еще один старшина у меня взял почитать книгу "Шахматы — модель жизни". Он ее читал ночью, пришел ко мне, говорит: "Ну, трудно, такое по два-три раза нужно читать. Но очень интересно". Я говорю: "Сейчас я вам подпишу книжку". И еще час мы обсуждали, что-то там о жизни говорили. Он все время говорит: "Извините, я вас не отвлекаю?" Петровка, камера, параша, а он: "Я вас не отвлекаю?"
Будь готов
События последних недель, арест 14 человек на "маршах несогласных" (срок ареста — 4-5 суток), взятые под контроль ОМОНа здания и залы заседаний московских судов говорят о том, что впереди несогласных ждут трудные времена, новые задержания и аресты. "Вход в здание Мещанского суда заблокировали омоновцы. Я зашла лишь за 15 минут до начала разбирательства. "Я никогда не видела, чтобы ОМОН орудовал в суде, чтобы он решал, заходить защитникам или нет, — говорит адвокат Центра содействия международной защите Ольга Михайлова, представляющая интересы Гарри Каспарова. — Но страшно, когда не знаешь, чего ждать. Мы предлагаем знать".
Объективная реальность такова, что любой поход на протестную акцию может закончиться задержанием. Поэтому тут все, как у пионеров: "Будь готов! Всегда готов!" Активист группы правовой безопасности Legal Team Иван Ниненко рекомендует оформить у нотариуса доверенность на родственника или просто друга, чтобы у них была возможность помочь вам в критической ситуации — то есть действовать от вашего имени. Стоит такая доверенность рублей 200. Адвокат Дмитрий Аграновский советует иметь под рукой телефоны юристов, журналистов и депутатов. "Если же у кого-то есть знакомые сотрудники милиции — это вообще замечательно, — говорит Аграновский. — Как я делаю? Мне позвонили и сообщили, что задержали такого-то, он в таком-то УВД. Я звоню и, не качая права, не ругаясь, просто интересуюсь: "У вас находится гражданин такой-то, как у него дела?" И все. Как минимум гражданина такого-то не будут бить почем зря".
The New Times, 3.12.07
Многие годы на нашем сайте использовалась система комментирования, основанная на плагине Фейсбука. Неожиданно (как говорится «без объявления войны») Фейсбук отключил этот плагин. Отключил не только на нашем сайте, а вообще, у всех.
Таким образом, вы и мы остались без комментариев.
Мы постараемся найти замену комментариям Фейсбука, но на это потребуется время.
С уважением,
Редакция
