В 1988 году я сидел в Париже в ресторане с Милошем Форманом. Я говорю: "Знаешь, Милош, у меня такое ощущение, что должно что-то случиться". Он: "Да не! Какие там перемены. Горбачев... Я все это уже видел, это – на века". – "Знаешь, – говорю, – не могу объяснить тебе, как это будет, но в один день ты просыпаешься, открываешь форточку – и их нет". – "Почему?" – спрашивает. "А не знаю". Буквально через год он мне звонит: "Представляешь: я открыл форточку – и их нет!" Иногда надо просто взять и довериться интуиции: она играет гораздо большую роль в жизни, чем ей привыкли отводить.
Интуиция – это же на самом деле опыт и вера в собственные силы. Люди сегодня требуют математической корреляции, кто-нибудь обязательно спросит (во время поездок по регионам, где Каспаров выступает с программой Объединенного гражданского фронта. – Esquire): а сколько человек должно выйти на улицу, чтобы власть что-то там поняла? А я не знаю – может быть, полмиллиона, а может быть, хватит и двадцати тысяч. Все это зависит от каких-то других факторов – от ощущений, например. Вроде бы сегодня все, как вчера, но, кажется, и наверху что-то не складывается, и внизу больше невозможно терпеть. Что-то прогнило в королевстве датском.
Выходит на улицы человек двести – их скручивает ОМОН. Когда выходит, скажем, пятьсот – милиция уже думает. В Воронеже на мое выступление пришло 4000 человек – милиция их просто окружила, и все. Власть не пересчитывает людей – она нутром, каким-то животным инстинктом чувствует критическую массу.
Я не параноик. Хотя люди с камерами уже и не прячутся: оперативная съемка ведется на каждом моем выступлении. Забавно, когда тебя передают из области в область: машина доезжает до конца области – а там уже ждет другая. И так далее. К такому я давно привык: первые матчи с Карповым я играл под диким государственным прессингом. Я играл с фаворитом системы, и Карпов получал максимальную поддержку плюс все возможные способы надавить, вывести человека из себя. Я тогда четко уяснил: реальность – она такая, какая есть, и если хочешь что-то делать – надо с ней считаться. О вещах, которые находятся вне моего контроля, я попросту не думаю. Смерть лучше вычеркнуть из своего сознания – иначе ничего у тебя не выйдет.
Назовите меня пусть и агитатором. Кто-то же должен это делать: раскачивать людей. Мне надо убедить их, что возможно что-то поменять. Выборы сегодня – фарс, кроме одних – президентских. На них и имеет смысл бороться. Надо уметь отстаивать свой голос – как на Майдане. На Украине Янукович управляет сегодня практически всей страной, но на улицы никто не выходит. Майдан протестовал против фальсификации – его же победа была честной.
А мне сейчас важно выступить хоть и перед двадцатью бабушками и тетеньками – потому что никогда не знаешь, где будет та последняя капля. Никогда точно не знаешь, как распространяется информация. Лучше, конечно, было бы появиться на Первом канале: одна неделя нормальных телевизионных дебатов – и это будет уже совсем другая страна. Но пока все пути на телевидение закрыты. У меня мышление – прикладное: вижу задачу – надо ее решить. Вот и мотаюсь все время между Калининградом и Находкой.
А с другой стороны: пускали бы на телевидение – по стране бы не поездил. Когда ты видишь, что в казачьей станице Коневская главной собственницей, как и в Москве, является жена тамошнего начальника, – понимаешь, что мы имеем дело с системной ошибкой.
Когда изменится ситуация, многие журналисты перестанут делать вид, что не понимают, о чем это все. Пройдет года два, и я с удовольствием послушаю рассуждения Михаила Леонтьева о кровавом путинском режиме.
Есть еще такая штука, как просто хорошее настроение: вкусная еда в ресторане и какой-то треп, Джеймс Бонд в кино на хорошем экране... Важно все время переключать свой мозг. Если не читаю – в интернете могу сыграть в шахматы, под ником, конечно. Там все играют анонимно, хотя по силе, конечно, понятно, кто есть кто.
Я бы не стал проезжаться по Голливуду. Он делает свое дело – поставляет как минимум два отличных фильма в год. Но главное, что Голливуд поставляет американцам ролевые модели. "Военный ныряльщик", "Форест Гамп", "Филадельфия", да любой фильм с Николсоном и Де Ниро – это кино про людей, которые ищут себя в мире. Это кино, заставляющее тебя думать.
В 1960-е был снят фильм "Убить пересмешника" – единственный "Оскар" Грегори Пека, – и в результате появился новый стереотип в отношениях белых и черных. Я хочу сказать, что американский кинематограф быстро и здорово реагирует на все происходящее. В России ролевые модели пока – это госчиновники и удачно вписавшаяся в нынешнюю конструкцию путинского правления Ксения Собчак. Собчак как ролевая модель – это тупик.
Я сейчас старше своего отца. Мне было семь лет, когда он умер. Когда вам пять или шесть, вы думаете, что так будет всегда: вот папа, вот мама и какая-то жизнь. А тут вдруг просыпаетесь и понимаете, что его нет. Плохо его помню. Помню, как мы смотрели "Маугли". Еще помню, как смотрели с ним первенство мира по футболу 1970 года и папа страшно плевался: тогда чемпионат проходил в Мексике, матчи транслировались в записи и результаты уже были известны. А какой-то его сотрудник с работы послушал "Радио Свобода" и всем рассказал счет.
Я прочел всех "Гарри Поттеров", я знаю, как играть в Star Wars и StarCraft. У меня сын десяти лет – надо же понимать, с кем говоришь. Он тоже знает, чем я занимаюсь. Я ему все объяснил в категориях "Звездных войн": мощь державы, сверхдержава и так далее. Все это дети хорошо понимают.
Я человек одного удара. Как раньше мной владела одна идея – стать чемпионом, так и сейчас. Но в шахматах все сделано: неинтересно быть наверху двадцать лет. Понятно, что в 43 года трудно быть настолько же тотально детерминированным, как в 18 лет, потому что есть и какая-то личная жизнь, и интересы, которые отвлекают, – надо книжки, например, писать. Но шахматы приучают тебя к тому, что есть первое место, а все остальные – дикий провал. Когда мне говорят сейчас: представляешь, мы вчера в футбол у Македонии выиграли! – я смеюсь.
Русский футбол надо не смотреть, а читать о нем в газетах. В нем вроде бы крутится много денег, но это все отмыв. Обидно: столько сил тратится, а на результат влияют деньги и кто кому позвонит. Я всю жизнь ждал матч Спартак (Москва) – Динамо (Киев), как не знаю чего. Я спартаковец с 1976 года. А сегодня мне все равно, какой футбол смотреть, "Реал" или "Барселону", главное – чтобы он был красивый.
Подходит ко мне Анпилов, трясет газетой "Завтра" с интервью Чубайса: "Смотрите, что это такое! Как может Проханов быть с Чубайсом?" Я говорю: "Но вы же, Виктор Иванович, можете быть со мной!" Больше нет ни правых, ни левых – есть те, кого устраивает сегодняшнее положение, и те, кого не устраивает. Кто договаривается с Кремлем и кто не имеет с ним никаких отношений.
Сегодня основной конфликт разворачивается вокруг третьего срока президента. Можно ли представить, что Буш несколько раз бы сказал: я не буду баллотироваться на выборах. Ну, сказал раз, два – и хватит. Путин же с какой-то настойчивостью, снова и снова повторяет эту фразу – будто с кем-то ведет диалог. Для меня это является отражением крупнейшего противоречия. Если Путин уходит – значит, нужен преемник.
Но отличие двухтысячных от 1990-х состоит в том, что тогда экономическая ситуация могла только улучшаться. Сейчас цены на нефть достигли максимального уровня, а значит, экономика уже не будет работать на новую власть. Начнут, конечно, искать виновного, а виновных обычно ищут в прошлом. Если Путин выберет этот вариант, то он приведет еще и к тому, что победитель, абсолютно по законам волчьей стаи, первым делом расправится с конкурентами.
То есть на кого бы Путин ни указал – а мы видим, как власть все время ищет компромисс, – уход Путина для кого-то из элиты точно будет означать крах. Поэтому набирает силу партия, которая хочет, чтобы он остался. Но при этом варианте возникает другая проблема – легитимности. Путин сегодня является гарантом денежных вкладов, которые находятся на Западе, – а это сотни миллиардов долларов, вывезенных российскими бюрократами. Пока они неприкосновенны, но третий срок, то есть потеря легитимности в глазах Запада, означает, что все эти огромные состояния окажутся под угрозой. Как бы то ни было – пейзаж скоро точно изменится.
И моей головой не заработаешь столько, сколько можно заработать, сидя на нефтяной скважине.
Мир требует упрощений. Когда у Буша были дебаты с Керри, я как раз читал о дебатах Джефферсона с Гамильтоном. Я задумался: что же это такое? Что за деградация? А потом понял: Джефферсон и Гамильтон говорили для очень узкого круга людей, а эти-то говорят для всех. То же – с искусством и литературой: стандарты качества определяются потребителем. Двести лет назад круг потребителей был маленький и, соответственно, запросы у них были очень высокие.
Сейчас потребителем искусства, литературы является почти каждый человек. Даже если ты не можешь что-то купить, то ты, по крайней мере, можешь высказать свою точку зрения в Интернете. Это не хорошо и не плохо – это вектор развития мира. Но я вовсе не призываю жертвовать своими идеями, приспосабливаться – нет. Хочешь, чтобы люди понимали тебя, – ищи новые формы.
В 1990-м мы бежали из Баку. Мне было немного легче, а моя бабушка прожила в Баку всю свою жизнь – она оставляла там могилы. Тогда я понял: город – это не камни, город – это люди. По большому счету, город, где я родился, – его больше нет.
Я чувствую себя французом, родившимся в Алжире, или англичанином, который родился в Индии. Они возвращаются к себе в метрополию и понимают, что и там тоже все может рухнуть: мы по-прежнему живем на вулкане. Не хотел бы я наблюдать за вторым распадом той страны, где родился. И дело вовсе не в ностальгии. Когда у тебя мать армянка, а отец еврей – это такое состояние, в котором оказалось много людей. И нельзя бесконечно искать ответ на вопрос, кто я и что я из себя представляю.
В Ижевске на одно из выступлений пришла местная "Народная воля" – махровая такая организация, со всеми религиозными и монархическими штуками. Я начал искать, на чем мы можем сойтись. Это вообще в моем духе: всегда искать точки соприкосновения. Надо понять, говорю, что есть Россия в современном мире, что такое "русский". Скажем, для меня религиозная составляющая неприемлема, потому что у меня растет сын, у которого отец из Баку, мама из Риги, а он сам родился на Арбате.
И что с ним будем делать? Куда его будем запихивать? Я говорю: ребята, я вам не дам не считать его русским. Они думают, чешут головы. Оказалось, что у их лидера близкий друг – многократный чемпион области по шахматам, мы пошли в кафе – сыграли блиц-партию, поговорили.
Я говорю с журналом The New Yorker – ироничным языком журнала The New Yorker. А приезжаю, скажем, в город Озерск – и понимаю: люди здесь, пусть и с хорошим образованием, интеллектуалы, но они так задавлены жизнью, что любой перекос в сторону иронии воспримут болезненно. Они хотят, чтобы с ними говорили серьезно и без прикрас – не как по телевизору.
Интеллектуальный сепаратизм – это когда человеку, живущему на Дальнем Востоке, дешевле слетать в Пекин и Сан-Франциско, чем в Москву. Я рассказываю им о Северном Кавказе – а им эти проблемы уже непонятны: это слишком далеко.
Основная угроза миру сегодня исходит от стран, у которых слишком много нефти. Мы же все понимаем, что Россия без нефти – это страна, которая встанет на путь демократических реформ. Шальные нефтедоллары ничего хорошего не делают: пока нефть была 10 долларов за баррель, в Иране правил умеренный Хотами, искавший компромиссы. Как стала стоить 70 долларов – пришел Махмуд Ахмадинежад.
Нефть – источник политической нестабильности, от нее надо отказываться. А есть еще фактор экологии. Как только в Америке закончится правление нефтяного президента, следующим президентом, думаю, будет человек с гораздо более широким кругозором. Многие страны уже сейчас отказываются от нефти, но для окончательного выбора требуется решение руководства самой мощной экономики мира.
Деньги сегодня в России текут в одном направлении: снизу вверх, но не сверху вниз. Я вообще многого не понимаю: зачем, например, нужно наполнять стабилизационный фонд – разве у нас остальные фланги закрыты: медицинское обслуживание, образование?
Раздражает безыдейность власти. Вокруг столько разных вызовов: Китай, радикальный ислам, Америка, Европа. А кто мы в этом мире? Куда мы идем? Власть не то что не отвечает на вопрос – она даже боится его ставить.
Путин и Буш похожи: оба уперты, оба воспринимают любую уступку как проявление слабости. Но Путина нельзя отрихтовать, а с Бушем это только что проделали малообразованные фермеры Среднего Запада, которые голосовали за демократов и фактически остановили войну в Ираке.
В мире все просто помешались на идее конца истории и войне цивилизаций. Если посмотреть на последние крупнейшие философские откровения, Фукуяму и Хантингтона, то в большом ходу апокалиптическое мышление: все кончится плохо, потому что слишком много неконтролируемых факторов.
А где позитивное мышление? Хотелось бы услышать ответ на вопрос: а что бы нам сделать, чтобы была альтернатива? Но я, кажется, понял, почему у них заела пластинка. Про конец времени любят поговорить те, кто постарше меня, кто привык к определенному ритму 1960–80-х годов: холодная война, устоявшаяся система координат. Никто ведь не был готов к концу холодной войны, в том числе и победители.
Где этот мир? Куда он делся? И никто не ожидал, что станет очевидцем третьей мировой революции. В истории, как мне кажется, было три принципиальных момента, связанных с изменениями массового сознания. Первый – появление алфавита, что позволило сохранять информацию. Второй – книгопечатание, результатом чего было создание культурного слоя. Третий момент – возникновение интернета, когда информация стала всеобщей. Мы неожиданно оказались соучастниками интернетовской революции.
Даже Билл Гейтс в 1995 году говорил: а-а, интернет, да это – так. Никто не был к ней готов. Поэтому сегодня мы имеем явное несоответствие формы и содержания: понятно, что и Microsoft не лучший продукт, который был на рынке, что и Google быстро устаревает. Скорость изменений, миллиарды сайтов и, главное, количество людей, у которых есть мобильные телефоны, компьютеры, камеры, – все это и приводит к апокалиптическому мышлению.
Моя мысль: раньше ощущение апокалипсиса приходило от незнания, сегодня – от избыточности знания. Что нам нужно – так это научиться философски осмысливать себя в этом мире. Как великая философия XVIII и XIX веков осмысливала Ренессанс – благодаря чему появилось много концепций, в том числе и марксизм, – так и мы должны сегодня понять, что с нами произошло и куда мы идем.
Меня зацепил Сорокин. Смесь из интернета, отрубленных собачьих голов на машинах опричников, доминирующего Китая, великой стены, отрезающей Россию от загнивающего Запада, комплексы сознания вперемешку с современными технологиями и политикой, – многие компоненты этого мрачного сценария присутствуют и в реальной жизни. Но для меня в его описании Руси XXI века важен еще и вот этот разрыв между общей государственной демагогией и реальной жизнью, омерзительной и преступной.
Пропорции в человечестве сильно не меняются: соотношение героев, честолюбивых, мерзавцев – всегда примерно одно и то же. Но случаются колебания в истории, связанные с технологическим прогрессом, геополитическими изменениями, которые какую-то группу делают более заметной.
Семью разрушили современные технологии. Это происходит и в Америке, довольно, кстати, традиционалистской стране. Приходишь в кавказские, скажем, семьи – у них пока сохранился этот самый семейный уклад, но только потому что люди еще не втянуты в свободный обмен.
Самый важный человек для меня – Черчилль. Единственный политик современности, который был в состоянии противостоять общественному мнению. Трижды ему приходилось выступать против общественного мнения, и трижды история доказывала, что он был прав. После большевистского переворота 1917 года он говорил, что надо уничтожить большевиков, но никто его не послушал. В 1930-е он говорил, что надо договариваться со Сталиным, потому что Гитлер опаснее. В 1946-м он предупреждал о том, что ООН может превратиться в выхолощенный бюрократический орган – на пятьдесят лет вперед заглянул.
Я в Берлине разговорился с таксистом, иранцем. Про Иран его начал расспрашивать: как там сейчас? Конечно, говорит, заели муллы, но жить можно. Стали говорить об азербайджанцах, которые живут в так называемом северном Иране или южном Азербайджане – смотря, кто как считает. Он: "Да, да, вот Табриз – полностью азербайджанский город, там, если по-ирански заговоришь, могут проигнорировать".
– "А в Тегеране, – спрашиваю, – много азербайджанцев?" – "Да немного, – отвечает, – такого засилья нет, но все наши рынки в Тегеране контролируют азербайджанцы". Понимаете? Я подумал, что это же натурально московская фраза: "все рынки захватили азербайджанцы!". Так в Иране – то же самое! Это тот самый случай, когда человечество должно сообразить, где наш общий мегапроект.
Мы все оказались в одной лодке. Границы разрушены – интернетом, технологиями. И рынок рабочей силы быстро на все это реагирует: посмотрите, какое количество мексиканцев в Америке, сколько приезжих в Лондоне. Понятно, что в России их так много и находятся они в таком бесправном положении, потому что власти выгодно иметь дешевую рабочую силу. Но даже если убрать коррумпированность московских и иных властей – мы все равно сталкиваемся с общемировой проблемой. Нет, границы остались, конечно, но мы же понимаем, что историческая перспектива – совсем другая. Процесс уже нельзя остановить, но можно попытаться его отрегулировать. Пока я никаких действий на этот счет не вижу. Пока есть плюсы от глобализации и минусы. Но про плюсы почему-то никто не говорит, а ведь "понаехали тут" еще означает и культурное многообразие, вавилонскую ярмарку.
Большое количество событий, происходящих в мире, и внешне, может быть, не связанных, не имеют решения, потому что отсутствует единая понятная цель. Во времена холодной войны было ясно: вот один лагерь, вот другой. Важно снова найти цель, которая мобилизовала бы людей. Рывок в американской промышленности в 1960-х во многом был связан с их желанием быстрее русских высадиться на Луне. Сегодня целью может быть что угодно: желание полететь на Марс, желание построить что-то на Луне. Всю эту огромную энергию надо куда-то бросить. Иначе с ума можно сойти.
Стратегия в шахматах – возможность делать какие-то прогнозы, но для этого надо хоть как-то контролировать ситуацию. С политикой по-другому: слишком много неизвестных. Единственная моя стратегия в политике – тактика выживания.
Скачать публикацию в формате pfd (464 Kb)
Многие годы на нашем сайте использовалась система комментирования, основанная на плагине Фейсбука. Неожиданно (как говорится «без объявления войны») Фейсбук отключил этот плагин. Отключил не только на нашем сайте, а вообще, у всех.
Таким образом, вы и мы остались без комментариев.
Мы постараемся найти замену комментариям Фейсбука, но на это потребуется время.
С уважением,
Редакция
